Современная Россия, как и любое другое государство, руководствуется в своей внутренней и внешней политике определенными интересами. Можно ли считать и называть их национальными?

В многонациональной стране, никогда не идентифицирующей себя по национальному признаку, вопрос этот далеко не праздный. В советское время пытались говорить от имени «советского народа», в наше – от имени «российского народа», но что реально соответствует этим понятиям? Существование в имперской, союзной и федеративной России единой нации всегда вызывало законное сомнение. Тогда интересы какой нации являются национальными?

Интересы бывают разными. Так, различают частные и общественные интересы, причем в зависимости от идейных предпочтений отдают предпочтение первым или вторым. И общественные интересы подразделяют на интересы социальных групп разной степени общности. В советский период обо всем пытались судить с позиции классовых интересов, а СССР изображался как защитник интересов трудящихся классов и угнетенных народов во всем мире. Советское военное вмешательство в дела дружественных ему стран (например, ввод войск в Чехословакию в 1968 г.) обосновывалось не защитой национальных интересов, а выполнением интернационального долга. В перестроечное время заговорили об общечеловеческих интересах. И лишь после распада Советского Союза и краха перестройки встал вопрос о природе тех интересов, которые Россия в качестве суверенного государства должна отстаивать на международной арене. В соответствии с общепринятой практикой их стали называть национальными.

До того сам термин «национальный» не пользовался у власти безусловной поддержкой. Ленин, например, считал лозунг национальной культуры буржуазным и даже реакционным, противопоставляя ему лозунг интернациональной культуры трудящихся всего мира. В советское время оценка национальной культуры как исключительно буржуазной, учитывая характер государственного устройства СССР, была несколько смягчена: культуру объявили национальной по форме и социалистической по содержанию. Национальное было реабилитировано хотя бы по форме. Сегодня национальным считают все, что соответствует интересам России.

Но что реально позволяет народам России считать себя одной нацией? В СССР таким консолидирующим элементом была коммунистическая идеология и власть КПСС. А что теперь может служить объединяющим началом? Вряд ли им станут традиционные ценности одного лишь русского народа, ибо неясно, что делать тогда с ценностями других народов России, являющихся полноправными субъектами Российской Федерации? Очевидно, вопрос о национальном интересе в нашем случае повисает в воздухе, пока не выяснено главное – что следует называть здесь нацией.

Нация как «культурное единство»

«Нация, – писал русский историк Георгий Федотов, – разумеется, не расовая и даже не этнографическая категория. Это категория прежде всего культурная, а во вторую очередь политическая». Отметим эту очередность – сначала культурная, затем уже политическая. Наличие государства еще не служит доказательством существования нации и является таковым только при условии его совпадении с некоторым господствующим типом культуры. «Мы можем определить ее (нацию – В.М.), – пишет Федотов, – как совпадение государства и культуры. Там, где весь или почти весь круг данной культуры охвачен одной политической организацией и где, внутри ее, есть место для одной господствующей культуры, там образуется то, что мы называем нацией».

Нация, следовательно, в первую очередь – не политическая, не юридически-правовая, а культурная категория. Прежде чем стать политической нацией, она должна предварительно сложиться как определенное «культурное единство». Это единство Федотов понимал предельно широко. В него входит «религия, язык, система нравственных понятий, общность быта, искусство, литература. Язык является лишь одним из главных, но не единственным признаком культурного единства». Для него несомненно, что в плане культуры Россия уже сложилась как нация, но этому пока никак не соответствует ее политическое устройство. «Так за все тысячелетие своей истории Россия искала национального равновесия между государством и культурой и не нашла его». В этом причина крайней неустойчивости этого государства, которая, как предсказывал Федотов, рано или поздно приведет его к распаду.

Питирим Сорокин – в противоположность этой точке зрения – отрицает возможность определения национального через религию, язык, мораль и пр. Все элементы культуры, по его мнению, не имеют четко выраженной национальной окраски. Большинство религий лишены национальной привязки, разные культуры (английская и американская, испанская и латиноамериканские) часто говорят на одном языке. Искусство вроде национально, но как отличить одно национальное искусство от другого? Если по языку, то что делать с музыкой и живописью? Ведь звуки и цвета не имеют национальной природы, но, тем не менее, музыка Верди – это итальянская музыка, а Чайковского – русская. У каждого народа свои поэты, писатели, драматурги, которые творят на разных языках, но работают в одних и тех же литературных формах и жанрах. Разве русский роман отличается от французского только языком, на котором написан? Тогда перевод снимет эту разницу. Что же остается в итоге от национальной культуры? «Но разве это «туманное пятно», – пишет Сорокин, – не состоит как раз из тех элементов, о которых только что шла речь? Выбросьте из «культуры» язык, религию, право, нравственность, экономику и т.д., и от «культуры» останется пустое место».

Пытаясь раскрыть «субстанциальную основу» национальной культуры, обычно говорят, что она выражает «душу» народа, его менталитет, общность исторической судьбы, особенности его психического склада и характера, присущий ему взгляд на мир и пр. Такое объяснение, по словам Сорокина, слишком абстрактно и метафизично, отсылает к реалиям, которые не поддаются верификации (опытной проверке) и теоретическому анализу и потому не способно служить критерием отличения национальной культуры от любой другой, которая ведь тоже выражает чью-то «душу». Видимо, прав Сорокин, когда утверждает, что нельзя всерьез доверять дефинициям, которые видят в нации «метафизический принцип», какую-то таинственную «вне- и сверхразумную сущность». Сюда относится и определение нации как «коллективной души», которое создается «путем подчеркивания психологической природы этого явления». Отсюда вывод: «национальности как единого социального элемента нет, как нет и специально национальной связи», т.е. в социальном мире не существует ничего, что, безусловно, заслуживало бы названия национального. Определяя нацию через культуру, мы рискуем превратить нацию в миф, которому в действительности ничего не соответствует.

Как ни парадоксально, по-своему прав каждый из этих авторов. Культура, действительно, включает в себя язык, религию, мораль, искусство и пр., но весь набор присутствует в любой культуре, отличаясь лишь своим разным наполнением, что выявляется в процессе их сравнительного анализа. Национальное является, видимо, не субстанциальным образованием, заключающим в себе некий от века данный метафизический или психологический субстрат, а функциональным, имеющим смысл в определенной системе связей и зависимостей. Каждая национальная культура существует не сама по себе, а в соотнесении с другими национальными культурами. Не будь их, не было бы и ее. Подобная взаимозависимость возникает лишь между теми культурами, которые способны возвыситься над различиями этнического и религиозного порядка.

Национальная культура как явление и понятие

Отнюдь не любая культура создает нацию и может в этом плане считаться национальной. Ею не является, например, культура народов, живущих в стихии устной речи, не имеющей своей письменности. Такие культуры принято называть не национальными, а этническими (или народными) и они, образуют первый и как бы самый нижний слой (или пласт) культуры.

Тонкая грань отделяет понятие «нация» от понятия «народ». Оба слова присутствуют во всех европейских языках, но только в русском латинское слово «нация» не имеет достаточно четкой коннотации, отличающей его от слова «народ». Никто не сомневается, что русские – народ (даже великий), но в каком смысле они еще и нация? На различие между этими словами обратил внимание уже Виссарион Белинский. «В русском языке, – писал он, – находятся в обороте два слова, выражающие одинаковое значение: одно коренное русское – народность, другое латинское, взятое нами из французского – национальность». При всем сходстве они отличаются друг от друга по смыслу: «народность» относится к «национальности» как вид к роду, в каждой нации есть народ, но не каждый народ есть нация. Народом, по мысли Белинского, следует называть низший слой общества, под которым в его времена и позже понимали в основном крестьянство, нацией – «совокупность всех сословий государства», включая высшие и образованные слои, которым доступно понимание того, чего не знают и не понимают простые люди, или простолюдины. «Песни Кирши Данилова есть произведение народное; стихотворение Пушкина есть произведение национальное; первая доступна и высшим (образованнейшим) классам общества, но второе доступно только высшим (образованнейшим) классам общества и не доступно разумению народа, в тесном и собственном значении этого слова».

В любой нации народ сохраняется как ее неизменная субстанция. Народ есть «нация в возможности, а не в действительности», первое и самое несовершенное проявление национальной жизни. По мнению Белинского, русская нация возникла в России лишь со времен Петра, когда народ отделился от бар, перестал понимать их, тогда как высшие слои могли по-прежнему понимать низшие слои. Они и представляют русскую нацию. Народ же, заключая в себе потенциальную возможность существования нации, не является еще нацией в полном смысле этого слова.

Народные культуры восходят к временам существования еще совершенно первобытных коллективов, образуемых кровным родством и территориальной близостью. Они держатся на силе традиции, раз и навсегда принятых образцах поведения и мышления, передаваемых от поколения к поколению на семейном или соседском уровнях. Включая в себя обряды, обычаи, верования, мифы, фольклор и пр., они сохраняются и передаются посредством естественных способностей человека – его памяти, природного музыкального слуха, органической пластики. Для их трансляции не требуются ни специальных технических средств, ни особо подготовленных людей. Такие культуры не нуждаются и в письменности, являются дописьменными культурами.

Чем устойчивей традиция, тем на более узком пространстве она воспроизводится. Отсюда «местная ограниченность» этнических культур, их локальная замкнутость. Их можно уподобить натуральному хозяйству: они самодостаточны и им нет никакого дела до другой культуры. Принципом их существования является изоляционизм, резкое противопоставление «своего» «чужому» (только свое считается нормой и ценностью), неприязнь ко всему, что выходит за границы собственного мира. «Чужак» здесь почти что враг, а чужие обряды и обычаи воспринимаются как нелепые и достойные насмешки. Обладая пространственным разнообразием, они невосприимчивы к переменам во времени. Отсутствие в ходе их воспроизводства временной (исторической) координаты при наличии пространственной – прямое следствие повышенного традиционализма.

Но, пожалуй, главной особенностью этих культур является их непосредственно коллективный характер, отсутствие в них развитого индивидуального начала. Будучи культурой гомогенных коллективов, в которых индивид еще не выделился из целого, они лишены именного авторства, анонимны, безымянны. Никто не знает, кто автор дошедших до нас древних мифов и произведений народного творчества: они созданы как бы одним коллективным автором, чье личное имя не имеет существенного значения. Закрытость таких культур от внешних влияний, их непроницаемость для заимствований со стороны объясняется как раз слитностью, нераздельностью в них индивидуального и коллективного начала.

Отсюда затрудненность диалога между этими культурами. Оставаясь в границах одной из них, трудно увидеть в представителях другой культуры близких себе по духу и менталитету людей. Культуры, в которых индивиды не отличают себя от коллектива, мыслят и действуют по общим для всех схемам, обладая структурным сходством, лишены дара общения. Носители их в случае прямого соприкосновения друг с другом предпочитают решать возникающие проблемы посредством силы, а не договоров и соглашений. В этом смысле выражение «дружба народов» не совсем точно. Народы не дружат, дружат люди, представляющие разные народы и способные возвыситься над узким горизонтом своего этнического существования. Время появления таких людей и станет временем рождения национальных культур.

Переход к ним – целая революция в истории культуры. И начало ей положило изобретение письменности. В русле большой письменной традиции (в противоположность малым – устным) и сложилось впоследствии то, что получило название национальной культуры.

Письменность возникла, разумеется, задолго до появления наций. По мнению Эрнеста Геллнера, изобретение письменности сравнимо по значению с образованием государства. Возможно, между тем и другим есть прямая связь. «По-видимому, письменное слово входит в историю вместе с казначеем и сборщиком налогов: древнейшие письменные знаки свидетельствуют прежде всего о необходимости вести учет». Еще важнее связь письменности с мировыми религиями. «В конце концов сам Господь Бог свои заветы и заповеди преподносит собственному творению в письменной форме». Если этносы общаются со своими местными богами посредством устного языка (потому, вероятно, их и называют язычниками), то мировые боги, обращаются к людям разной этнической принадлежности на языке священных текстов и писаний. Письменность – это язык мировых религий и государств, которые, возвышаясь над этносами, знаменуют вхождение народов в цивилизацию. Ее можно определить как язык цивилизованных людей в отличие от устного языка тех, кто еще живет за пределами цивилизации. Письменность противостоит стихии разговорного языка с его местными говорами, наречиями и диалектами. Уже потому она способна объединять людей, живущих на больших пространствах и не связанных друг с другом узами прямого родства. Одновременно она расширяет их связь во времени, позволяя каждому новому поколению получать послания от предков и обращаться с посланиями к потомкам.

Первоначально носителями письменной культуры являются не все члены общества, а его образованные слои, представляющие по сравнению с остальной частью населения явное меньшинство. Отсюда характерный для большинства обществ аграрного типа разрыв между большой традицией письменной культуры и малыми традициями местных культов, или проще – между грамотными и безграмотными. Наличие такого разрыва – следствие еще не до конца сложившейся нации как «культурного единства».

Народы Востока, создавшие первые цивилизации, базировавшиеся на письменности, отличали себя друг от друга не по культуре, а по типу своей религиозной веры, т. е. по культуре в той ее части, в какой она еще не отделилась от культа. Каждая из таких цивилизаций имела свой пантеон богов или единого Бога, складывалась вокруг общего для себя религиозного культа. По словам Сэмюэля Хантингтона, «основные цивилизации в человеческой истории в огромной мере отождествлялись с великими религиями мира…». Барьер между религиями практически непреодолим: можно перейти из одной веры в другую, но их нельзя совместить в единой религиозной системе. Каждая вера по-своему универсальна и самодостаточна. Религия – как бы последний рубеж, отделяющий одну цивилизацию от другой. И пока боги разделяют людей, народы еще не мыслят себя в качестве нации со своим особым культурным лицом, предпочитая обозначать себя с помощью этнонимов или культовых терминов.

О нациях впервые заговорили в Европе. В средневековой Европе, писавшей и читавшей по латыни, нацией первоначально называли объединение людей одной – христианской – веры. Само слово «нация» возникло как слово религиозного языка. Чуть позже оно обретает сугубо светский смысл, свободный от каких-либо религиозных коннотаций. Стремление европейских монархов к политической независимости от Римской Церкви, к отделению государственной власти от церковной (секуляризация власти) потребовало, в частности, признания родного (народного) языка в качестве официального языка власти. Следствием такой независимости стал перевод Библии и других священных текстов с латыни на языки европейских народов, давших начало образованию национальных литературных языков. С его создания обычно и начинают историю любой национальной культуры. Они возникли в Европе как бы на пересечении общих для ее народов ценностей европейской цивилизации (античной и христианской в первую очередь) с особенностями и своеобразием их этнической культуры.

В каждой нации есть то, что Владимир Соловьев назвал «сверхнациональным единством». «Смысл существования нации, – писал он, – лежит не в них самих, но в человечестве», которое есть не абстрактное единство, но при всем своем несовершенстве « «реально существует на земле», «движется к совершенству… растет и расширяется вовне и развивается внутренне». Можно спорить с Соловьевым о том, в чем он видел такое единство, но без него нельзя понять историческую необходимость возникновения наций. Они рождаются как бы в зазоре между особенным и всеобщим, локальным и универсальным, являя собой сочетание, синтез того и другого. Становясь нацией, народ не просто растворяется, исчезает в наднациональном пространстве цивилизации, но включается в него с минимальными потерями и издержками, сохраняя свою особенность и самобытность. В этом смысле нация – не конечный пункт истории, не последняя вершина в развитии каждого народа, а лишь промежуточный пункт в его движении к общечеловеческой интеграции.

В отличие от монологичности этнических культур, способных слушать и слышать только себя, национальные культуры диалогичны по своей природе, выводят человека за пределы его этнической замкнутости и обособленности. Они как бы шире себя, никогда не замыкаются в собственных границах, являя пример открытых систем. Зрелые нации, как правило, не страдают ксенофобией, неприязнью ко всему иностранному. Национализм, признающий только свое и отрицающий чужое, есть болезнь не сложившейся до конца нации, когда сильны пережитки прошлого с их групповым эгоизмом и неразвитостью индивидуального начала.

Отличительной особенностью культур, создающих нацию, является, следовательно, не сама по себе письменность, а ее светский, т.е. отделенный от культа, характер. Превращение письменности из языка, на котором говорят боги (и его пророки) или высшие сановники государства в авторскую речь рядового мирянина, имеющего собственное имя, и дало жизнь этой культуре. В истоке любой национальной культуры имена писателей, художников, мыслителей, сохраняющиеся в памяти поколений как ее творцы и классики. Отсюда свойственное любой национальной культуре содержательное и стилистическое многообразие ее индивидуальных самовыражений, заметно отличающееся от анонимности этнической культуры. К одной национальной культуре могут принадлежать люди с разными взглядами, идеологическими предпочтениями и эстетическими вкусами. Соответственно и приобщение к ней осуществляется на уровне не группы в целом (как в случае этнической культуры), а отдельного индивида. Уже умение читать и писать требует от человека индивидуальных усилий. Безграмотные люди нации не образуют. Хотя формально-юридически их также можно причислить к гражданской нации, реально они образуют ее в качестве индивидов со своим особым и неповторимым лицом, со своим набором культурных ценностей и предпочтений. Войти в нацию можно только через усвоение создающей ее культуры, через определение своего личного места в ней

Национальная культура культивирует тем самым особый тип личности, способный быть чем-то большим, чем простым слагаемым той или иной коллективной общности. Она как бы признает за каждым право быть самим собой, индивидуальностью, иметь собственное мнение и личную позицию, что, разумеется, не исключает сохранения идущих из этнического прошлого некоторых общезначимых норм и образцов. Соответственно нация – это объединение людей, образуемое не их этническим происхождением и местом проживания, т.е. чисто внешней необходимостью, а собственным выбором и личными усилиями. Этнос выбрать нельзя, нацию можно. Люди, эмигрирующие в другие страны, рано или поздно начинают осознавать себя другой нацией.

С появлением такой личности встает вопрос и о типе политической организации, способной взять эту личность под свою защиту, оградить ее от произвола и насилия. Государство, берущее на себя эту функцию, только и может называться национальным. С его возникновением завершается и процесс формирования нации.

Национальный интерес в государственно-политическом аспекте

Очевидно, национальная культура, будучи светской, творится не высшими силами, а вполне земными людьми со своими персональными именами. Это базовая характеристика национальной культуры. Потому в политическом плане ей соответствует не любое государство, а тоже светское, которое регулируется не волей отдельных лиц, а общественным договором, обеспечивающим всем равные права и свободы. Светское и правовое государство только и может считаться национальным, согласующимся с культурой государственно образующей нации. Обретение, защита, воспроизводство этой культуры, объединяющей людей в нацию, и является, по нашему мнению, национальным интересом такого государства. Все другие его интересы – геополитические, экономические, технологические, природоохранные, внешней безопасности и пр. – национальны постольку, поскольку способствуют решению основной задачи, стоящей перед любой нацией – ее сохранению в том виде и качестве, в каком она представлена в своей национальной культуре.

Собственно, ничего другого эпитет «национальный» применительно к интересу не означает. В нем выражено желание отдельных лиц и государства в целом быть нацией, т.е. таким сообществом, которое сформировано не просто единством веры или этническим родством, но единством культуры, открытой ко всем проявлениям творческой свободы и индивидуального самовыражения. По тому, насколько это желание разделяется гражданами страны и государством, можно судить о степени их национальной зрелости. Ведь бывает и так, что одна – наиболее культурно продвинутая – часть общества отстаивает интересы и ценности национальной культуры (право каждого на свободный выбор своей идейной, эстетической и даже религиозной идентичности), тогда как другая пытается противопоставить им архаические формы личной зависимости от государственной власти и ее идеологии, выдавая сохранение такой зависимости за подлинно национальные интересы страны. Здесь за национальный интерес выдают как раз его отрицание.

Под видом защиты национальной культуры часто защищают то, что ею вовсе не является, разрушая попутно ее подлинные святыни и ценности. Возрождают древние обряды и обычаи, когда никакой нации еще не было, и равнодушно взирают на бедственное состояние школ, музеев и библиотек, без которых нет никакой национальной культуры. Культурная архаика – тоже культура, но не национальная. С ее помощью можно вернуться к племенной жизни, в лучшем случае – к дедовским временам, но обрести и сохранить свое национальное лицо, необходимое для жизни в современном обществе, невозможно.

Но если национальный интерес государства порожден интересами образующей его нации, чем в таком случае одна нация отличается от другой? Ведь каждая из них преследует подобную цель. И могут ли они в своей разности стать источником конфликтов между государствами? Конфликт интересов в современном мире (например, между той же Россией и Западом) налицо, но в какой мере это конфликт национальных интересов? Почему сами западные государства при всем несходстве национальных интересов тяготеют все же не к конфронтации друг с другом, а к интеграции в разного рода наднациональные союзы?

Здесь мы подходим к главному. Национальные интересы, если правильно понимать их смысл и назначение, не противопоставляют государства друг другу, не сталкивают их в непримиримой борьбе, а, наоборот, сближают и примиряют, содержат условия для взаимопонимания и сотрудничества между ними, позволяют решать возникающие проблемы путем взаимных уступок, компромиссов и соглашений. Зрелые нации, как уже говорилось, не страдают ксенофобией, не испытывают враждебности друг к другу, ибо каждая из них строится на основе свободного и добровольного выбора индивидами своей идентичности. Ради такого выбора, собственно, и возникают нации. Они появляются на свет с целью все большего объединения людей, а не их разъединения и обособления. Это не последний, но необходимый шаг на пути к их интеграции во всемирном масштабе.

Наблюдаемые сегодня в мире конфликты и столкновения объясняются, на наш взгляд, не разностью национальных интересов, а тем, что процесс нациогенеза во многих странах еще не завершен и там сильны пережитки этнической и религиозной нетерпимости ко всему чужеродному, предшествующие появлению зрелых наций. В итоге национальный интерес подменяется разного рода националистическими фобиями и претензиями, которые абсолютизируют все свое и ставят его выше чужого. Любой национализм есть болезнь не сложившейся до конца нации, своеобразный рецидив прошлого с его недоверием к людям иной веры и культуры. И победить его можно только одним путем – превращением народа в нацию, т.е. в сообщество свободных и открытых к общению людей, причем не только внутри, но вне своей этнической группы. В этом, как мне кажется, и должен состоять национальный интерес любого современного государства. Вадим Межуев