Российская внешняя политика в эпоху Путина привлекает особое внимание и даже одобрение представителей школы реализма в международных отношениях.

Например, Джон Миршаймер пишет, что по отношению к Украине «Путин и его соратники мыслят и действуют согласно принципам реализма».

Статья представляет собой краткую версию материала «Понять российскую внешнюю политику», опубликованного в качестве введения к специальному номеру Problems of Post-Communism 62 (2): 67-70. Публикуется с любезного разрешения Taylor & Francis LLC (http://www.tandfonline.com).

Действительно, представители высшего российского руководства часто высказываются в реалистическом духе. Президент Владимир Путин посетовал на анархию в системе международных отношений: «Если нельзя рассчитывать на международные законы, значит нужно изыскивать другие способы обеспечения своей безопасности». Он рассуждает «с позиции интересов, определяемых как сила» подобно архетипическому государственному деятелю, описанному Хансом Моргентау: «Некоторые события, которые происходили на Украине, прямо угрожают нашим интересам и в первую очередь с точки зрения безопасности… на силовой способ был дан адекватный ответ. Почему – я уже сказал. Это затрагивает коренные интересы российского народа и Российского государства».

Следовательно, реализм – подходящий инструмент для анализа и понимания российской внешней политики. Однако, несмотря на похвалу Миршаймера, реализм не ставит целью объяснить конкретные внешнеполитические решения. Главный акцент делается на структурные стимулы, которые воздействуют на людей, принимающих решения. Он определяет диапазон возможных сценариев развития событий и выясняет, какое давление система международных отношений оказывает на разные страны. Реализм ничего не скажет по поводу конкретных решений или действий. Как признал старейшина школы Кеннет Уолц, реализм «не сообщает нам, почему государство Х совершило определенное действие во вторник на прошлой неделе. Ожидать от него чего-то подобного – все равно что ожидать, что закон всемирного тяготения объяснит точную траекторию падения пожелтевшего листа осенью».

Реализм позволяет понять долгосрочные внешнеполитические цели разных стран в широком смысле, но не объясняет, почему или как государства выбирают разные средства или среднесрочные задачи для достижения этих целей. Таким образом, хотя приверженцы такой теории смогли верно предсказать, что Россия будет прилагать усилия для восстановления утраченной после распада СССР силы и могущества, они не в состоянии точно спрогнозировать, какую политику Москва возьмет на вооружение ради достижения этой цели. То есть с позиций реализма можно понять стремление России удерживать Украину в зоне своего влияния, но не решение Путина аннексировать Крым в марте 2014 года.

Многие западные аналитики объясняют решение внутриполитическими причинами. Однако все имеющиеся свидетельства говорят о том, что внутренние факторы не являются определяющими в формировании российской внешней политики. Они оказывают косвенное влияние, либо укрепляя и без того проводимый курс, либо становясь решающими для второстепенных вопросов. Но не они диктуют российскую внешнюю политику. А что же тогда?

Исследуя внешнюю политику других стран, влиятельных на мировой арене и обладающих мощным внешнеполитическим аппаратом, таких как США, Китай или Германия, аналитики склонны полагать, что люди, принимающие решения, руководствуются собственным пониманием национальных интересов, а не узкими клановыми, идеологическими или политическими установками. Российские лидеры обычно следуют последним соображениям не больше (а, быть может, меньше), чем их визави в этих странах. И анализ их решений нужно начинать с базовой предпосылки, что, выбирая ту или иную тактику, они руководствуются собственным пониманием национальных интересов России.

Эта предпосылка не кажется спорной, но почему-то споры все-таки разгорелись, особенно после действий России на Украине в 2014 году. Наблюдатели выдвигают многочисленные гипотезы о мотивах России, многие из которых не предполагают того, что собственное понимание национальных интересов российского руководства является главным фактором. Одна из наиболее известных гипотез заключается в том, что действия Путина продиктованы необходимостью заручиться поддержкой избирателей. Например, Майкл Макфол пишет, что «российская внешняя политика не стала более агрессивной в ответ на политику, проводимую США; она изменилась вследствие внутриполитической динамики».

Но когда мы имеем дело с таким важным шагом, как крымский, имеет смысл начать с предположения, что Путин – или его предшественники или преемники – принимают решения, исходя из собственного понимания национальных интересов России.

Это не означает, что путинская интерпретация национальных интересов России соответствует «принципам реализма», как утверждает Миршаймер. В своей статье об украинском кризисе Миршаймер оценил Путина как «первоклассного стратега», написав, что «Вашингтону может не нравиться позиция Москвы, но нужно понять логику Кремля, лежащую в ее основе. Это “геополитика для начинающих”: великие державы всегда болезненно реагируют на потенциальные угрозы в непосредственной близости от своих границ». Хотя данная аксиома в принципе верна, из нее отнюдь не вытекает, что февральские события 2014 г. были настолько серьезной угрозой для России, как это пытается представить Миршаймер. Сама по себе «геополитика для начинающих» не объясняет, почему российское руководство решило ответить на смену власти в Киеве в феврале 2014 г. захватом Крыма, предпочтя это действие любым другим вариантам, имевшимся в его распоряжении.

Однако вполне возможно, что политики в Москве поверили, что случившееся в Киеве действительно представляет серьезную угрозу, и заключили, что при сложившихся обстоятельствах лучше всего отреагировать на нее вторжением в Крым. Собственное понимание национальных интересов у отдельных лидеров может быть своеобразным. Их генезис нельзя вычислять, используя универсальные формулы. Вместо того чтобы хвалить или осуждать какое-то внешнеполитическое решение, аналитикам следует предложить более точное объяснение того, как лидеры (включая Путина) приходят к собственному пониманию национальных интересов. Нормативные оценки неуместны при анализе внешней политики.

Существует конкретная необходимость в понимании того, как лидеры воспринимают текущую ситуацию, – в духе классической работы Роберта Джервиса. Он ссылается на когнитивные теории, которые анализируют, как отдельные люди обрабатывают, обновляют и истолковывают информацию. Подобные теории также включают выводы, которые люди извлекают для себя из уроков истории и непосредственного контекста, проецируют собственную предвзятость, оценивают риски. Такие подходы помогут понять восприятие Путиным и другими российскими политиками международных угроз и возможностей, а также их алгоритм выбора вариантов политических действий из имеющегося диапазона.

Среди прочего Джервис подчеркивает влияние того, что происходило в мире, на мировоззрение лидеров разных стран: «Предыдущие события на международной арене дают государственному деятелю диапазон возможных ситуаций и сценариев и позволяют ему выявлять закономерности и причинно-следственные связи, помогая лучше понимать окружающий мир». Это особенно верно в том, что касается российской оценки поведения Соединенных Штатов в прошлом. Политики в России не просто уделяют много внимания тому, что они считают потенциально опасными действиями США. Москва смотрит на Вашингтон и как на законодателя мод в мировой политике. Например, после аннексии Крыма российские лидеры постоянно указывали на признание Косово как на мнимый «прецедент» для их действий. Между этими двумя случаями имеются существенные отличия, но речь сейчас не об этом. Если бы Россия аннексировала Крым (а до этого признала независимость Абхазии и Южной Осетии) в силу нормативной приверженности принципу самоопределения, она признала бы и Косово. Вместо этого Москва ссылается на пример Косово как на доказательство того, что для великих держав нормально и позволительно нарушать международные правила: если это позволено американцам, почему не нам?

Джервис также напоминает, что итог в мировой политике вовсе не обязательно соответствует изначальным намерениям лидеров. Он зачастую становится следствием цепочки действий-противодействий и редко предопределяется поведением исключительно одного государства. Кроме того, шаги, предпринимаемые государством для достижения конкретной цели, могут на деле отодвинуть эту цель и сделать ее практически недосягаемой. Джервис приводит в качестве примера студента, вешающего замок на дверь своей спальни в общежитии, где у него спрятаны все ценные вещи. Думая защитить ценности, он, напротив, привлекает воров, поскольку те справедливо заключают, что именно в этой комнате должны храниться какие-то богатства.

Применительно к российской политике на Украине могла иметь место именно такая динамика, связанная с непреднамеренными последствиями тех или иных действий. В последние февральские дни 2014 г., когда Владимир Путин решил применить в Крыму силы особого назначения, десантников и другие подразделения, он стремился не допустить того, чтобы стратегическое отступление (смена власти в Киеве) стало стратегической катастрофой – кошмарным сценарием полного выдавливания российского влияния с Украины Западом. Это решение, призванное обезопасить самые важные материальные активы России на Украине (база Черноморского флота в Крыму) и, что еще важнее, принудить новые украинские власти учитывать интересы Москвы, сразу вызвало цепную реакцию. Оно пробудило дремлющие сепаратистские устремления у большинства населения Крыма и воодушевило местные сепаратистские элиты. Также оно вызвало жесткую реакцию новых властей в Киеве и побудило западные правительства поддержать позицию Украины, потребовать немедленного отвода российских войск и пригрозить России неприятными последствиями.

Поэтому, хотя 4 марта Путин публично подтвердил принцип территориальной целостности Украины, силы, вырвавшиеся на свободу вследствие вторжения, поставили его перед необходимостью делать выбор между капитуляцией или аннексией. С его точки зрения, выбора вообще не было. Решение о вторжении привело к исходу, который он первоначально не планировал (аннексия). Кроме того, фактически результат оказался прямо противоположным цели, которую он хотел добиться вторжением – усиление давления на Киев, поскольку Москва поглотила собственную разменную монету (Крым). Последовавшая интервенция в Донецке и Луганске преследовала цель получения новой монеты в торге с Украиной.

Хотя и это лишь гипотеза, требующая дальнейшего изучения, совершенно неоспоримо: внешняя политика России – продукт взаимодействия внутренних, международных и человеческого факторов. Аналитикам следует оценивать российскую внешнюю политику с помощью тех же методов, которые они используют для исследования в отношении других стран. Нужно четко определиться с теоретическими аргументами и отстаивать их с помощью веских эмпирических доказательств.

В то же время не следует считать, что российские лидеры разделяют наше понимание национальных интересов России. Когда мы сталкиваемся с решением, вписывающимся в рамки нашего понимания интересов, это не означает, что российские лидеры мыслят подобно нам. И когда мы становимся свидетелями действий, которые не укладываются в рамки нашего понимания интересов, не следует полагать, что лидеры не руководствовались собственным их пониманием. Более плодотворным подходом была бы попытка более тонкого и глубокого анализа мировоззрения российских лидеров и того, как динамика международных отношений влияет на их понимание и внешнеполитические решения. Кори Уэлт Самюэль Чарап